ТИПОЛОГИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ XI XIX ВЕКОВ

О
метаязыке типологических описаний
культуры

О
семиотическом механизме культуры

Культура
как коллективный интеллект и проблемы
искусственного разума

Технический
прогресс как культурологическая проблема

Культура
как субъект и сама-себе объект

О
семиотике понятий «стыд» и «страх» в
механизме культуры

Память
в культурологическом освещении

Система
с одним языком 16

Семантическое
пересечение как смысловой взрыв.
Вдохновение 28

Текст
в тексте (Вставная глава) 65

Внутренние
структуры и внешние влияния 119

Сон
— семиотическое окно 126

«Конец!
как звучно это слово!» 140

Часть
первая. Текст как смыслопорождающее
устройство 155

Автокоммуникация:
«Я» и «Другой» как адресаты (О двух
моделях коммуникации в системе
культуры) 163

Риторика
— механизм смыслопорождения 178

Текст
в процессе движения: автор — аудитория,
замысел — текст 203

Символ
— «ген сюжета» 221

Символ
в системе культуры 241

Семиосфера
и проблема сюжета 277

1.
О понятии географического пространства
в русских средневековых текстах 297

2.
Путешествие Улисса в «Божественной
комедии» Данте 304

3.
Дом в «Мастере и Маргарите» 314

Часть
третья. Память культуры. История и
семиотика 336

Исторические
закономерности и структура текста 339

Альтернативный
вариант: бесписьменная культура или
культура до культуры? 363

О
роли типологических символов в истории
культуры 370

Возможна
ли историческая наука и в чем ее функция
в системе культуры? 385

Проблема
знака и знаковой системы и типология
русской культуры XI—XIX веков 396

1.
Семантический («символический») тип 398

III.
Асемантический и асинтактический
тип 404

Проблема
«обучения культуре» как типологическая
характеристика 409

О
двух типах ориентированности культуры 416

О
моделирующем значении понятий «конца»
и «начала» в художественных текстах 417

Семантика
числа и тип культуры 420

К
проблеме типологии текстов 429

О
типологическом изучении культуры 433

О
метаязыке типологических описаний
культуры 443

О
семиотическом механизме культуры 460

Тезисы
к семиотическому изучению культур1 (в
применении к славянским текстам) 475

Миф
— имя — культура 494

Динамическая
модель семиотической системы 509

Культура
как коллективный интеллект и проблемы
искусственного разума 519

Мозг
— текст — культура — искусственный
интеллект 538

К
построению теории взаимодействия
культур (семиотический аспект) 556

Технический
прогресс как культурологическая
проблема 571

Культура
как субъект и сама-себе объект 584

О
семиотике понятий «стыд» и «страх» в
механизме культуры 601

О
двух моделях коммуникации и их соотношении
в общей системе культуры 603

Индивидуальный
творческий путь и типология культурных
кодов 605

О
мифологическом коде сюжетных текстов 606

Память
в культурологическом освещении 609

Архитектура
в контексте культуры 611

Из
письма Ю. М. Лотмана Б. А. Успенскому 617

Можете написать мне какие книги Лотмана вам нужны в первую
очередь.

Это довольно таки сложная работа для одного человека поэтому
если вам нужны некоторые статьи из этих книг – это сделать гораздо проще, т.к.
сами книги уже почти отсканированны. Если вы обнаружили ошибки – не
стесняйтесь, пишите мне
и я буду их
исправлять.

 TOC \o "1-3" \h \z \u СЕМИОСФЕРА.   
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263082 \h

БЕСЕДЫ
О РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ.   
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263084 \h

О
РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА.   
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263086 \h

О
ПОЭТАХ И ПОЭЗИИ.   
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263088 \h

ИСТОРИЯ
И ТИПОЛОГИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263090 \h

  
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263092 \h

ИЗБРАННЫЕ
СТАТЬИ В ТРЕХ ТОМАХ.  
ТОМ И.   
Ю. М. Лотман PAGEREF _Toc39263094 \h

СЕМИОСФЕРА. Лотман

Текст как
смыслопорождающее устройство

Автокоммуникация: «Я» и «Другой»
как адресаты

Память
культуры. История и семиотика

СТАТЬИ ПО
ТИПОЛОГИИ КУЛЬТУРЫ

Проблема знака и
знаковой системы и типологии русской культуры

О моделирующее
объяснение понятий «конца» и «начала»

Лотман Ю. М.

Л80      
Семиосфера. — С.-Петербург:
«Искусство—СПБ», 2000. — 704 с.

Седьмая книга сочинений Ю. М.
Лотмана представляет его как основателя Московско-тартуской семиотики.
школы, автор универсальных семиотических теорий и методологий. Работы в этом
области, составившие настоящее том, принесли ученую мировую известность.
Публикуемые в томах монографии («Культура и взрыв» и «Внутри мыслящих миров»),
статьи разных лет, существующие, вновь возвращаются в научный обиход,
становятся доступными широким кругам гуманитариев. Книга окажется полезной для
студентов и педагогов, историков культуры и словесников, для всех, кто учится
глубинные явления культуры.

Статьи.
Исследования. Заметки (1968—1992)

Н. Г. Николюк, Т. А. Шпак

С. Л. Пилипенко

Г. П. Жуковой

Л. Н. Борисова, Т. А. Румянцева

ЛР № 000024 от 09.Х.98.

Подписано в печати 07.
.2000. Формат 70

100 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура «Тайме». Печать
офсетная. Физ. печ. л. 44,0. Усл. печ. л. 57,2. Тираж 5000 экз. Заказ

1790. Издательство.
«Искусство—СПБ». 191014 Санкт-Петербург, Саперный пер., 10, оф. 8. Отпечатано с
диапозитивов в ГПП «Печатный Двор» Министерства Российской Федерации по делам
печать, телерадиовещания и средства массовых коммуникаций. 197110
Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15

БЕСЕДЫ О РУССКОЙ КУЛЬТУРЕ. Лотман

Быт и традиции
русского начала дворянства (XVIII — XIX века)

«Искусство — СПБ»

Содержание

века    
.  
. 15

О РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ. Лотман

Статьи и исследования (1958—1993)

История русской прозы

Содержание

«Езда на острове любви»
Тредиаковского и Функция переводной литературы

3.

Политическое мышление Радищева и опыт французской революции. .  
235

Проблема народности и пути
развития литературы

Матвей Александрович
Дмитриев-Мамонов — поэт, публицист

Основные этапы развития русского
реализма.

Истоки «толстовского направления»
в русской литературе 1830-х годов . . . 548

«Человек, каких много» и
«исключительная личность»

Литературная биография в
историко-культурном контексте

Лотман Ю. М.

Л80    
О русской литературе. — С.-Петербург:
«Искусство-СПБ», 1997. — 848 с.

В книге впервые собраны все работы
Ю. М. Лотмана, посвященные русской литературе, начиная с древнейшего памятника
«Слово о полку Игореве» и кончая произведениями первой половины

столетия. Том
состоит из двух разделов: первый включает статьи ученого об истории русской
прозы, о творчестве ее наиболее ярких представителей (Тредиаковского, Радищева,
Лермонтова, Гоголя, Л. Толстого, Бунина, Булгакова и др.); второй —
исследования, посвященные теории литературы.

Вступительная статья филолога И.
А. Чернова рассказывает об исследователь­ской системе Ю. М. Лотмана, о его
преподавательском методе.

Книга адресована
специалистам-филологам, педагогам, учащимся вузов и школ, а также всем интересующимся
русской литературой.

4603010000-003 Л    
025(01)-97
     
без объявл.

История русской литературы
Теория прозы

Редакторы О.
Н. Нечипуренко, Н. Г. Николаюк
Художественный редактор А. В. Дзяк
Компьютерная
верстка С. Л. Пилипепко
Компьютерный набор Г. П. Жуковой
Корректоры
Л. Н. Борисова, Т. А. Румянцева

Подписано в печать
03.11.97. Формат 70X100 1/16. Бумага офсетная. Гарнитура Тайме. Печать
офсетная.  
Усл.  
печ. л.  

68,9.  
Усл.  
кр.-отт.  

69,23.  
Уч.-изд. л.  
62,75. Тираж  

10000 экз.  
Изд.  
№  
871.
Заказ №  
1020.

Издательство
«Искусство-СПБ».   
191014,  
Санкт-Петербург,  
Саперный пер.,   
10. Отпечатано с оригинал-макета в ГПП  
«Печатный Двор» Государственного комитета РФ
по печати.   
197110,  
Санкт-Петербург,  
Чкаловский пр.,   
15.

Ю. М. Лотман. Искусство как
парадокс

В книге впервые
собраны труды по теории и истории искусства, общеэс­тетическим проблемам — от
монографии «Структура художественного текста» до последней, неизвестной
читателю статьи «Портрет». Соста­витель — Р. Г. Григорьев, искусствовед,
сотрудник Эрмитажа, ученик Ю. М. Лотмана. Издание иллюстрировано. 6-й том
собрания сочинений Ю. М. Лотмана.

О ПОЭТАХ И ПОЭЗИИ. Лотман

Содержание

АНАЛИЗ ПОЭТИЧЕСКОГО
ТЕКСТА. Структура стиха

Стихотворение
Андрея Тургенева «К отечеству» и его речь в Дружеском

«Сады» Делиля в
переводе Воейкова и их место в русской литературе . . . 468

О стихотворении М.
Ю. Лермонтова «Парус»

«Человек природы»
в русской литературе

века и
«цыганская тема»

О глубинных
элементах художественного замысла

(К дешифровке
одного непонятного места из воспоминаний о Блоке) .  
.  
.
   

Между вещью и
пустотой (Из наблюдений над поэтикой

сборника Иосифа
Бродского «Урания»)

О соотношении
поэтической лексики русского романтизма

Несколько слов о
статье В. М. Живова «„Кощунственная» поэзия в системе русской культуры

Лотман Ю. М.

Л80  
О поэтах и поэзии. — С.-Петербург:
«Искусство—СПБ», 1996. — 848 с.

В книге впервые
собраны все работы Ю. М. Лотмана, посвященные русской поэзии и творчеству
поэтов

столетий. Том состоит из трех разделов: первый — монография
«Анализ поэтического текста», ставшая настольной книгой молодых филологов;
второй — статьи и исследования историко-литературного характера, дающие
панораму поэзии от М. Ломоносова до И. Бродского; третий — рецензии, заметки,
тезисы докладов. Раздел «Приложение» составили фрагменты «Книги для учителя».

Вступительная
статья крупнейшего филолога М. Л. Гаспарова рассказывает о вкладе Ю. М. Лотмана
в теорию стиха.

Книга адресована
специалистам-филологам, педагогам и учащимся вузов и школ, а также всем
интересующимся поэзией.

Юрий Михайлович Лотман О поэтах и поэзии

Анализ поэтического текста Статьи и исследования Заметки.
Рецензии. Выступления

Главный редактор В. С. Дзяк

Редакторы О. Н. Нечипуренко, Н.
Г. Николаюк

и компьютерная
верстка Г. С. Устиновой

Компьютерный набор Г. П.
Жуковой, E. E. Кузьминой

Корректоры Л. Н. Борисова, Т.
А. Румянцева

Подписано в печать
03.10.96. Формат 70
100
1/ ₁₆
— Бумага офсетная. Гарнитура «Тайме». Печать офсетная. Усл.
печ. л. 69,0. Усл. кр.-отт. 69,23. Уч.-изд. л. 59,0. Тираж 10 000 экз. Изд. №
866. Заказ № 103. Издательство «Искусство—СПБ». 191186, Санкт-Петербург,
Невский пр., 28. Отпечатано с оригинал-макета в ГПП «Печатный Двор» Комитета РФ
по печати. 197110,  
Санкт-Петербург,  
Чкаловский пр.,   
15.

ИСТОРИЯ И ТИПОЛОГИЯ РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ. Лотман

Семиотика
и типология культуры

Текст
как семиотическая проблема

История
литературы и культуры

Наследие Бахтина и актуальные
проблемы семиотики

Культура и текст как генераторы
смысла

Символика Петербурга и проблемы
семиотики города

Поэтика бытового поведения в
русской культуре

От кухни до гостиной

Споры о языке в начале

века как факт русской культуры

Между свободой и волей

Современность между Востоком и
Западом

Содержание

СЕМИОТИКА И ТИПОЛОГИЯ КУЛЬТУРЫ

Проблема
византийского влияния на русскую культуру в типологическом

О редукции и
развертывании знаковых систем

ТЕКСТ КАК СЕМИОТИЧЕСКАЯ
ПРОБЛЕМА

СЕМИОТИКА БЫТОВОГО ПОВЕДЕНИЯ

«Изгой» и
«изгойничество» как социально-психологическая позиция в русской культуре
преимущественно допетровского времени («Свое» и «чужое»

ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ И КУЛЬТУРЫ

Отзвуки концепции
«Москва — третий Рим» в идеологии Петра Первого

(К проблеме
средневековой традиции в культуре барокко)

Споры о языке в
начале

века как факт
русской культуры

Тарутинский период
Отечественной войны 1812 года и развитие русской

К вопросу об
источниковедческом значении высказываний

Гоголь и
соотнесение «смеховой культуры» с комическим и серьезным

Новые аспекты
изучения культуры Древней Руси

Беседа А. А.
Иванова и Н. Г. Чернышевского.

Лотман
Статьи и заметки

Санкт-Петербург «Искусство—СПБ» 2003

Ю. М. Л ОТМАН

Статьи и заметки

Санкт-Петербург «Искусство—СПБ» 2003

Содержание

К структуре диалогического текста
в поэмах Пушкина (Проблема авторских

Пушкин и «Повесть о капитане
Копейкине» (К истории замысла и

Пушкин и поэты
французского либертинажа

Несколько
добавочных замечаний к вопросу о разговоре Пушкина с

Роман в стихах Пушкина «Евгений Онегин». Спецкурс. Вводные
лекции в

«Пиковая дама» и
тема карт и карточной игры в русской литературе

Образы природных
стихий в русской литературе

Лотман Ю.
.

Л80     
Пушкин. — СПб: Искусство—СПБ, 2003. — 847
с.

Вступительная
статья известного филолога Б. Ф. Егорова, которого долгие годы связывала с Ю.
М. Лотманом личная дружба, рассказывает о судьбе уче­ного, о его пушкинских
исследованиях.

Книга адресована
специалистам-филологам, педагогам и учащимся вузов и школ, а также всем
интересующимся творчеством А. С. Пушкина.

Статьи и заметки.
1960—1990

Редакторы А. Ю. Балакин, О. Н.
Нечипуренко, Н. Г. Николаюк
Художественный редактор Г
. С.
Устинова
Компьютерная верстка П. Е. Морозова
Компьютерный набор Г.
П. Жуковой, Е. Е. Кузьминой
Корректоры Л. Н. Борисова, Т. А. Румянцева

ЛР№ 000024 от 09.10.98.

Подписано в печать 10.12.02.
Формат 70×100 1/16. Бумага типографская. Гарниту­ра Тайме. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 68,9. Усл. кр.-отт. 69,15. Уч.-изд. л. 62,75. Доп. тираж 3000 экз.
Заказ № 1909.

Издательство «Искусство—СПБ».
191014, Санкт-Петербург, Саперный пер., 10, кв. 8. Отпечатано с фотоформ в ФГУП
«Печатный двор» Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания и средств
массовых коммуникаций. 197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

предлагает
приобрести (оптом, в розницу, через систему «Книга — почтой») следующие
издания:

Сочинения Ю. М. Лотмана:

«Беседы о
русской культуре».

496 с.,
ил. (

«Карамзин». 832
с., ил. (

704 с., ил. (

704 с. (

«О поэтах и
поэзии».

814 с. (

«История и
типология русской культуры».

768 с. (

Первая публикация
перевода на русский язык включает весь обширный материал
4-томного
американского издания. 928 с. (

Модзалевский


Б. Л.
Пушкин и его современники.

Классические труды
выдающегося пушкиниста. 576 с. (

Минц 3. Г.

Поэтика
Александра Блока.

Поэтика Блока
исследуется в традициях тартуско-московской семиотической школы. 727с. (

Минц 3. Г.
Александр
Блок и русские писатели.

Творчество поэта
проанализировано в контексте русской культуры, представленной Л. Толстым, Н.
Гоголем, Ф. Достоевским. 784 с. (

Шепелев Л. Е.


Чиновный мир России.

В книге впервые систематизирован
и обобщен обширнейший материал о государ­ственном чиновничестве Российской
Империи: от начала петровских преобразований до 1917 г. 479 с., цв. ил. (

Скрыпников Р.
Крест и корона. Церковь и государство
на Руси — вв.

Исследование
известного историка насыщено яркими жизнеописаниями выдающихся церковных и
государственных деятелей. Неоценимое пособие для изучения курса исто­рии
России. 463 с. (

Русский праздник
(коллектив авторов Российского этнографического музея).

В иллюстрированную
энциклопедию включены все главные церковные и народные праздники, а также
обряды народного календаря. 672 с., ил. (

Герман М. Ю.
Сложное прошедшее.

Мемуары известного
петербургского искусствоведа представляют собой уникальный образец
исповедальной прозы. 752 с., ил. (

Кузьмина-Караваева

.
Ю.
Равнина русская.

Первое полное
комментированное собрание поэтических и прозаических произведе­ний Е. Ю. Кузьминой-Караваевой.
Подробные примечания, фундаментальная вступи­тельная статья и большое
количество иллюстраций открывают еще одно имя. принад­лежащее «серебряному
веку». 767 с., ил. (

Папанова Е. Ф.
Русские живописцы века. Биографии.

Адресовано
изучающим историю русской культуры. 336 с., цв. ил. (

ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ В ТРЕХ ТОМАХ. Т ОМ I. Лотман

/ Издание выходит при содействии Открытого Фонда Эстонии / / Статьи по семиотике и топологии культуры //
Таллин /
«Александра» /1992

Книга закончилась. Надеемся, Вы провели время с удовольствием!

Поделитесь, пожалуйста, своими впечатлениями:

Этот тип кода
культуры, построенный на семантизации
(или даже сим­волизации) как всей
окружающей человека действительности,
так и ее частей, можно также назвать
«средневековым», поскольку в наиболее
чистом виде он представлен в русской
культуре в эпоху раннего средневековья.

Глубоко
не случайно для этого типа моделирования
действительности представление о том,
что в
начале было слово.
Мир
представляется как слово, а акт творения
— как создание знака. Поэтому в идеальном
случае рассмат­риваемый культурный
код не ставит вопроса о синтактике
знаков: разные знаки — это лишь различные
обличья одного
значения,
синонимы
(или ан­тонимы) его. Изменения в значении
— это лишь степени углубления в одно
значение, не новые смыслы, а степени
смысла в его приближении к абсолюту.

Средневековое
культурное сознание делило мир на две
группы, резко противопоставленные друг
другу по признаку значимости/незначимости.

В
одну группу попадали явления, имеющие
значения,
в
другую — при­надлежащие практической
жизни. Вторые как бы не существовали.
Это деление еще пока не означало оценки:
знак мог быть добрым и злым,

геройством и
преступлением, но он имел один обязательный
признак — социальное существование.
Не-знак в этом смысле просто не существовал.

Как видим,
средневековая модель мира сразу же
отводила в небытие огромные пласты
жизни. Да и самого человека, включенного
в эту систему, она ставила в противоречивое
положение: его социальная и биологическая
реальности не соприкасались. Более
того, как всякое живое существо, человек
раннего средневековья не мог не стремиться
к определенным практическим результатам
своих действий — будь то завоевание
соседнего города или физическое обладание
женщиной. Но как социальное существо
он должен был презирать вещи и стремиться
к знакам. Столь вожделенные или пугающие
практические события, с этой точки
зрения, просто не существовали.

Постепенное
формирование культурного кода раннего
средневековья как кода семантического
(символического) типа хорошо прослеживается
на эво­люции русского права.

В
«пространной» редакции «Русской правды»
происходит дальнейшее углубление
вопроса: убийство без бесчестящих
обстоятельств — открытое и явное решение
спора силой («Оже будетъ убилъ или в
сваде или в пиру явлено») — наказывается
легко, так как, видимо, не считается
преступлением. Одновременно бесчестье
считается столь тяжким ущербом, что
пострадав­шему не возбраняется
ответить на него ударом меча («не терпя
ли противу тому ударить мечемъ, то вины
ему в томъ нетуть» ³
),
хотя очевидно, что не знаковый, а
фактический ущерб, который наносился
при ударе чашею, «тылеснию» или
необнаженным оружием («аще кто ударить
мечемъ, не вынезъ его, любо рукоятью»),
был значительно меньше, чем от подобной
«обороны».

Сделанные наблюдения
подтверждают то общее положение, что
средне­вековое общество было обществом
высокой знаковости — отделение реальной
сущности явлений от их знаковой сущности
лежало в основе его миросозер­цания.
С этим, в частности, связано характерное
явление, согласно которому

¹

Цит. по: Памятники русского права. Вып.
1 (Памятники права Киевского государ­ства
X—XII
вв.) / Сост. А. А. Зимин. М., 1952. С. 7.

²

Там же. С. 77, 78.

³

Там же. С. 110.

та
или иная форма деятельности средневекового
коллектива, для того чтобы стать социально
значимым фактом, должна была превратиться
в ритуал. И бой, и охота, и дипломатия,
шире — управление вообще, и искусство
требовали ритуала ¹
.

Главной в знаке
считалась функция замещения. Это сразу
же выделяло его двуединую природу:
замещаемое воспринималось как содержание,
а за­мещающее — как выражение. Поэтому
замещающее не могло обладать
само­стоятельной ценностью: оно
получало ценность в зависимости от
иерархи­ческого места своего содержания
в общей модели мира.

В
связи с этим особое — резко своеобразное
— содержание получает понятие части.
Часть гомеоморфна целому: она представляет
не дробь целого, а его символ (ср.,
например, известное рассуждение чешского
средневекового писателя Томаша из
Штитного — Tomas
ze Stïthy,
1331—1401).
Объясняя, что каждая из частей причастия
содержит все

тело
Господне, Штатный прибегает к сравнению
с зеркалом, которое отражает все

лицо
и когда цело, и каждым из своих осколков.
Сравнение очень интересно: дробится
план выражения, но не план содержания,
который остается целостным. Поэтому, с
точки зрения содержания, часть равнозначна
целому. В единстве же содер­жания и
выражения часть не
входит
в
целое, а представляет

его.
Но поскольку целое в этой системе —
знак, то часть — это кусок целого, а его
знак — знак знака.

Из
этого вытекало особое отношение к
процессу получения мудрости. Сознание
нового времени воспринимает движение
к истине как количест­венное увеличение
знаний, суммирование прочитанных книг,
поскольку путь к целому — подлинному
знанию — лежит через соединение частей.
С этой точки зрения, ближе к мудрости
тот, кто больше прочел книг. Русский
рационалист XVIII в. Фонвизин в комедии
«Недоросль» с насмешкой изо­бразил
обучение, состоящее в многократном
повторении пройденного, — «кроме задов,
новой строки не разберет» ²
.
Между тем «чтение» в средне­вековом
значении — это не количественное
накопление прочитанных тек­стов, а
углубление в один, многократное и
повторное его переживание. Именно таким
путем совершается восхождение от части
(текста) к целому (истине) ³
.

¹

О значении ритуала в средневековой
литературе см.: Лихачев
Д. С.
Литературный
этикет русского средневековья // Poetics.
Poetyka. Поэтика.
Warszawa: Państwowe Wy­dawnictwo Naukove,
1961.

²

Фонвизин


Д
.

И
.

Собр.
соч.:
В
2 т.
М.;
Л.,
1959. Т. 1. С. 142.

³

Различное содержание понятия «многие
книги» интересно обнажено в столкнове­нии
«просвещенного», по мнению Фонвизина,
дворянина XVIII в. Правдина и «неве­жественного»
Кутейкина — носителя средневеково-церковной
традиции.

«Кутейкин:
Во многих книгах разрешается (курить
табак. — Ю. Л
.):

во псалтыри именно
напечатано: „И злак на службу человеком».

Π
р
а в д и н: Ну, а еще
где?

Кутейкин: И в другой
псалтыре напечатано тоже. У нашего
протопопа маленькая в осьмушку, и в той
то же» (Там же. С. 126).

Особый
отпечаток накладывало такое соотношение
части и целого на понятие личности.
«Личностью», то есть субъектом прав,
релевантной еди­ницей других социальных
систем: религиозной, моральной,
государствен­ной — были разного типа
корпоративные организмы. Юридические
права или бесправие зависели от вхождения
человека в какую-либо группу (в «Рус­ской
Правде» штраф назначается за нанесение
ущерба не человеку вне социального
контекста, а княжескому воину (мужу),
купцу, смерду (свобод­ному крестьянину),
надежды на загробное блаженство
связывались с принад­лежностью к
группе «христиан», «праведников» и т.
п.). Чем значительнее была группа, в
которую входил человек, тем выше была
его личная ценность. Человек сам по себе
не имел ни личной ценности, ни личных
прав. Однако не следует торопиться
делать вывод о его придавленности и
незначительности. Подобное ощущение
возникает у современного читателя
благодаря тому, что он соединяет
средневековое понятие причастности со
значительно более поздним представлением
о чести как чем-то, количественно и
качественно второстепенном по отношению
к целому. Тогда, не имея собственной
ценности и будучи бесконечно меньше
того целого, от которого он заимствовал
права и ценность, человек действительно
должен был бы потерять всякую
значи­тельность. На самом деле
средневековая система была иной: будучи
незна­чительной частью огромного
целого (например, частью русского
феодалитета, который выступал здесь
как план выражения определенной
социальной ие­рархии), он представлял
все это целое
(ср.
представление о том, что запре­щенный
поступок — частный в плане выражения
— марает всю

корпорацию:
рыцарство, позже дворянство, полк, а не
какую-либо его провинившуюся часть).

Одновременно тот
ущерб человеку, который не наносил урона
представ­ляемой им корпоративной
личности или даже шел ей на пользу
(славная смерть), переживался значительно
более облегченно, чем в других
социаль­но-культурных системах.

Это резкое
расхождение между биологической и
общественной личностью было одним из
результатов высокой семиотичности
средневекового типа культуры.

¹

В дальнейшем, видимо, было переделано
в «О чтении святых книг» (см.: Изборник
1076 года. М., 1965. С. 151). Изменение это
показательно: разделение книг на
«свя­тые» — «мирские» (указание на
жанр одновременно определяло и место
на шкале цен­ностей) и представление
о том, что особую, очищающую функцию
исполняют, только первые, — явление
более позднее. В начальный период сам
многоступенчатый симво­лизм графического
текста (знаки обозначают слова, а слова
— «самую вещь») возбуж­дал представление
о высокой семиотичности и, следовательно,
о святости, ценности самого процесса
чтения. Почтение вызывал не какой-либо
тип книги, а книга как та­ковая.

²

Изборник 1076 года. С. 152.

С этой же особенностью
раннефеодального строя связано такое
харак­терное явление, как местничество:
споры о «месте» в походе, совете или на
пиру, казавшиеся рационалистически
настроенным историкам новейшего вре­мени
порождением бессмыслицы и невежества,
имели для средневековой культуры
глубокий смысл: это был спор о месте в
иерархии, месте в системе общества. А
поскольку реальность личности определялась
ее отнесением к той структуре, знаком
которой она была, то это был спор о
собственной реальности. Потерять место
— означало перестать существовать.

Таким образом,
«местничество» было, прежде всего,
самоутверждением единицы, перед лицом
напора других феодалов желавшей сохранить
себя в качестве элемента системы. Ибо
только в отношении к ней, а никак не вне
ее феодал получал право на те социальные
привилегии, которыми он поль­зовался.

Одновременно
«местничество» ограничивало и полномочия
главы фео­дального социума, подчеркивая,
что власть его определяется лишь знаковым
местом в системе. Не случайно борьба за
самодержавие сопровождалась конфликтом
между властью и иерархической
структурностью общества.

Специальное
внимание средневекового человека
вызывало соотношение в знаке плана
содержания и плана выражения. Именно
потому, что все существующее воспринималось
как значимое (и наоборот — только
значимое считалось существующим), вопрос
этот приобретал особую весомость.

В отношении
содержания и выражения для средневекового
кода культуры можно отметить следующие
общие положения:

Так,
в этической системе раннего русского
средневековья большое место занимает
оппозиция «честь — слава». При этом
«честь» — это почет, свя­занный с
определенным материальным выражением
— подарком, долей в добыче, княжеским
пожалованием. « Слава» — почесть с
нулевым выраже­нием. Славу получает
мертвый, она выражается в памяти, песнях,
известности далеким народам. « Слава»
стоит иерархически неизмеримо выше
«чести», и рядовой феодал не может
претендовать на нее ¹
.

¹

Именно нематериальность «славы»
заставила впоследствии просветительское
со­знание XVIII — начала XIX в. видеть в
ней не натуральную ценность, а «выдумку»,
предрассудок. Ср. слова Пушкина в
«Цыганах»:

Скажи мне, что
такое слава?

Могильный гул,
хвалебный глас,

Из рода в роды звук
бегущий?

Или под сенью
дымной кущи

Цыгана
дикого рассказ? (IV,
187)

Точку
зрения Ренессанса на феодальную славу
выразил Фальстаф: «Может честь при­ставить
мне ногу? Нет. Или руку? Нет. Или унять
боль от раны. Нет. Значит, честь — плохой
хирург? Безусловно. Что же такое честь?
Слово. Что заключено в этом слове? Воздух.
Хорош барыш! Кто обладает честью? Тот,
кто умер в среду. А он чувствует ее? Нет»
(«Генрих IV»,
ч. 1, акт V,
сц. 10). Именно невыраженность,
нематериальность чести выступает как
доказательство ее мнимости.

2. Между содержанием
и выражением существует отношение
подобия: знак строится по иконическому
принципу. Выражение является как бы
от­печатком содержания. Не случайно
и для материи, как плана выражения знака,
содержанием которого является дух, и
для иконного изображения будет
употребляться образ зеркала. Человек
как образ Бога тоже иконичен.

Отношения выражения
и содержания не произвольны и не
конвенцио­нальны: они предвечны и
установлены Богом. Поэтому писатель,
создавая текст, художник, рисуя картину,
не являются их творцами. Они лишь
по­средники — через них выявляется,
делается видимым то выражение, которое
заложено в самом содержании. Из этого
следует, что в суждения о достоинстве
произведений искусства не может входить
критерий оригинальности.

Поэтому возможность
создания новых и одновременно истинных
текстов в принципе отвергается. Новый
текст — всегда открытый старый. Художник
не создает новое, а открывает бывшее до
него и вечное. Функция его при создании
текста напоминает роль проявителя в
создания фотографического изображения.
Однако роль эта не пассивна: художник
— человек, который своей нравственной
активностью доказывает право выступать
в роли посред­ника, «проявителя»,
через которого вечные и предустановленные
значения должны явиться миру.

3.
Значение в знаке строится иерархически.
Один и тот же знак может по-разному
читаться на различных уровнях. Одно и
то же выражение на разных уровнях системы
получает различное содержание. Поэтому
движение к истине — не переход

от
одного знака к другому, а углубление

в
знак.

4. Построенная на
отрицании синтактичности картина мира
была прин­ципиально ахронной. Ни
вечная конструкция мира, его сущность,
ни под­верженное разрушению его
материальное выражение не подчинялись
законам исторического времени. Связанное
с временем было не исторически
сущест­вующим, а несуществующим.

Выше
было дано определение культуры как всей
совокупности ненаслед­ственной
информации, как общей памяти человечества
или каких-либо более узких коллективов ¹
:
национальных, классовых и др. — из этого
следует, что мы имеем право рассматривать
сумму составляющих культуру текстов
на двух уровнях: как определенные
сообщения и как реализацию кодов, при
помощи которых это сообщение дешифруется
в тексте.

Рассмотрение
культуры с этой точки зрения убеждает
нас в возможности описания типов культуры
как особых языков и, следовательно,
делает воз­можным применение к ним
методов, используемых при изучении
семиоти­ческих систем. Следует, однако,
отметить, что реальные тексты различных
культур, как правило, требуют для своей
дешифровки не одного какого-либо кода,
а сложной системы кодов, иногда
иерархически организованной, а иногда
возникающей в результате механического
соединения различных, более простых
систем.

Однако в этом
сложном единстве какая-либо из кодирующих
систем неизбежно выступает как
доминирующая. Это связано с тем, что
коммуни­кативные системы являются
одновременно и моделирующими и что
культура, строя модель мира, одновременно
строит и модель самой себя, сгущая и
акцентируя одни свои элементы и элиминируя
другие как несущественные. Таким образом,
исследователь, рассматривая тот или
иной текст, может обнаружить в нем
сложную иерархию кодирующих структур,
а современник, погруженный в эту систему,
склонен свести все к этой единой
структуре. Поэтому оказывается возможным
то, что. разные социально-исторические
коллективы создают или переосмысляют
тексты, выбирая из сложного набора
структурных возможностей то, что
соответствует их моделям мира.

Однако
культуры — коммуникативные системы, а
человеческие культуры создаются на
основе той всеобъемлющей семиотической
системы, которой является естественный
язык. Поэтому в основу классификации
кодов культур априорно можно положить
их отношение к знаку. При этом набор
возмож­ностей, из которых строится
та или иная культурная модель мира,
будет исчерпываться инвариантными
элементами семиотической системы ²

(система, количество элементов которой
не ограничено, не может служить средством
информации, а это противоречит определению
культуры).

¹

Память понимается здесь в том значении,
в котором употребляется этот термин в
теории информации и кибернетике:
способность определенных систем
удерживать и на­капливать информацию.

²

Естественно, что и более частные
семиотические системы, например
национальный язык, оказывают моделирующее
влияние на типы кодов культуры.

Поскольку
доминирующие на разных этапах истории
социальные силы создавали свои модели
мира в обстановке острых конфликтов,
каждый новый этап в истории культуры
извлекал из набора возможностей,
предписанных условиями коммуникации
в человеческом обществе ¹
,
контрастные принципы. Но так как сам
набор этих принципов конечен, то история
последовательности доминирующих кодов
культуры будет одновременно и историей
все более глубокого проникновения в
структурные принципы знаковых систем.

Уже
в наших бытовых представлениях намечается
связь между понятиями значения и
ценности. Когда мы говорим: «Это
значительное событие» — или: «Не
обращайте внимания: это ничего не
означает», мы тем самым утверждаем, что
«иметь значение» в нашем сознании
выступает как синоним «быть ценным»
или даже «существовать». Таким образом,
то или иное событие может по-разному
оцениваться в зависимости от того,
является ли оно просто фактом материальной
жизни (не-знаком) или имеет еще какой-то
дополнительный социальный (знаковый)
смысл. За этим бытовым фактом стоит
весьма серьезное обстоятельство. Как
известно, всякое построение социальной
модели подразумевает разделение
окружающей человека дейст­вительности
на мир фактов и мир знаков с последующим
установлением между ними тех или иных
отношений (семиотических, ценностных,
экзистенциональных и т. д.). Однако стать
носителем значения (знаком) явление
может лишь при условии вхождения его в
систему. Для этого оно должно вступить
в отношение с каким-либо не-знаком или
другим знаком. Первое отношение —
замещения — порождает семиотическое
значение, второе — соединения —
синтактическое. Поскольку в мире
социальных моделей, мо­делей культуры
быть знаком ²

означает существовать, то первый случай
может быть определен: «Существует, ибо
заменяет нечто более важное, чем оно
само». Второй: «Существует, ибо является
частью чего-то более важного, чем оно».

Если допустить,
что та или иная система культуры может
строиться на основе присутствия или
отсутствия каждого из этих принципов
экзистенционально-ценностной
классификации, то получим следующую
матрицу:

¹

Общество, построенное на внезнаковых
(например, парапсихологических)
комму­никациях, имело бы совершенно
иной набор возможностей для построения
культуры.

²

Мы увидим дальше, что в этой системе
быть не-знаком означает быть знаком с
нулевым признаком.

1.
— Код культуры представляет собой лишь
семантическую организацию.

2.
—
Код
культуры представляет собой лишь
синтактическую организа­цию.

3. — Код культуры
представляет собой установку на отрицание
обоих видов организации, то есть на
отрицание знаковости.

4. — Код культуры
представляет собой синтез обоих видов
организации.

Идеальная схема
культуры всегда организуется по аналогии
с некоторыми известными в данном
коллективе типами коммуникации. В основе
охаракте­ризованных выше типов кода
культуры лежит антиномия слова и текста.
Первый и третий случаи организованы
как «не-текст» (правда, третий одно­временно
представляет собой и «не-слово»). Второй
и четвертый ориентиро­ваны на текст,
причем второй — на музыкальный, а
четвертый — на сло­весный.

Конечно,
реальные, возникавшие в ходе исторического
развития культуры существуют как сложные
переплетения различных простейших
типов и могут быть по-разному организованы
на различных иерархических уровнях.
Однако логика внутреннего развития
того или иного культурного цикла в его
до­минирующих структурах строится
как исчерпание некоторых общих
возмож­ностей семиозиса, прогрессивное
обогащение коммуникативной системы. В
этом смысле любопытно, что доминирующие
типы организации русской культуры
классического периода (от Киевской Руси
до середины XIX столетия) строятся как
последовательная

смена
охарактеризованных выше четырех типов
культурного кода.

Давая характеристику
каждого из них, будем, однако, помнить
о той большой степени упрощения, к
которой нам приходится прибегать из
эврис­тических соображений.